Амарин (amarinn) wrote,
Амарин
amarinn

Categories:

Стихи Ирины Ратушинской (издранное)

(Их нужно как-то прокомментировать, кроме "аыыыыы", но я сейчас не в силах; наверное, стоит сказать, что Ратушинская-поэт - только очень малая часть личности Ратушинской вообще, а сама она larger than life, и еще (по моему острому впечатлению) - что все, что она пишет, не столько  литература, не тексты ради текстов, а способ жить там, где жить нельзя и переписка с вечностью - это очень сильно накладывает отпечаток, имхо).
Николаю Гумилёву
Оставь по эту сторону земли
Посмертный суд и приговор неправый.
Тебя стократ корнями оплели
Жестокой родины забывчивые травы.
Из той земли, которой больше нет,
Которая с одной собой боролась,
Из омута российских смут и бед —
Я различаю твой спокойный голос.
Мне время — полночь — чётко бьёт в висок.
Да, конквистадор! Да, упрямый зодчий!
В твоей России больше нету строк —
Но есть язык свинцовых многоточий.
Тебе ль не знать?
Так научи меня
В отчаяньи последней баррикады,
Когда уже хрипят:
— Огня, огня! —
Понять, простить — но не принять пощады!
И пусть обрядно кружится трава —
Она привыкла, ей труда немного.
Но, может, мне тогда придут слова,
С которыми я стану перед Богом.

(И это было одно из пяти стихотворений, за которые ее посадили как "особо опасную преступницу" на семь лет строгого режима и пять лет ссылки >_< )

Есть далекая планета.
Там зеленая вода,
Над водою кем-то где-то
Позабыты города.
В мелких трещинах колонны,
Теплый камень — как живой,
Оплетенный полусонной
Дерзко пахнущей травой.
Между белыми домами
Чутко дремлет тишина.
Смыты давними дождями
С тонких башен письмена.
А планета все забыла,
Все травою поросло.
Ветер шепчет — что-то было,
Что-то было — да прошло.
А весна поет ветрами,
Плачет медленно вода.
И стоит над городами
Небывалая звезда.
Умудренно и тревожно
Смотрят рыбы из реки,
В темных травах осторожно
Пробираются жуки.
Птицы счастливы полетом,
Вечно светел белый свет…
Может, снова будет что-то
Через много-много лет.

----------

Мимо идущий, не пей в этом городе воду —
Насмерть полюбишь за соль
С привкусом лета!
Не преклони головы — остановятся годы.
Ты не прошел по Тропе.
Помни об этом.
В добрых домах не позабудь цели,
Не уступи мостовых.
Пыльное счастье…
Слышишь, как тихо?
Но ангелы улетели.
Сердце твое вне их уже власти.
Женской руки не целуй в человеческой гуще:
Бойся запомнить апрель —
Запах перчаток!
Знаком Тропы да пребудет твой лоб опечатан,
Гордыми губы да будут твои,
Мимо идущий!
Не возлюби.
-----------

— Отпусти мой народ.
(Нет моего народа).
— Отпусти в мои земли.
(Нет земель у меня).
— А иначе мой бог
(Я не знаю Бога исхода)
— Покарает тебя,
И раба твоего, и коня.
Посмотри —
Я в змею обращаю свой
Посох
(О, я знаю — твои жрецы
Передразнят стократ!)
— Не чини мне преград,
Ибо мне этот путь
Послан.
(О, я знаю — мне не дойти.)
— Да не сверну назад.
------

Господи, что я скажу, что не сказано прежде?
Вот я под ветром Твоим в небеленой одежде —
Между дыханьем Твоим и кромешной чумой —
Господи мой!
Что я скажу на допросе Твоем, если велено мне
Не умолчать, но лицом повернуться к стране —
В смертных потеках, и в клочьях, и глухонемой —
Господи мой!
Как Ты решишься судить,
По какому суду?
Что мне ответишь, когда я прорвусь и приду —
Стану, к стеклянной стене прижимаясь плечом,
И погляжу,
Но Тебя не спрошу ни о чем.

(Стихотворение написано еще до того, как ее арестовали - хотя она пишет, что с 19 лет знала, что могут, но как-то в сочетании с общей биографией...пробирает)

Вот это уже все, собственно, написано в тюрьме.

Я с мышами и звездами говорю,
Я зеленую луковку полила,
Я сухарь покрошу в окно — январю,
А он мне узор на форточке — два крыла —
Ясным сахаром насечет:
Холод-хруст!
И — снежинку с мятным лучом!
Какова на вкус
Шестикрылая? Не горчит голубым — печаль?
Первый круг — не сердцу ли вопреки?
Но я знаю, что ему отвечать:
— Все в порядке, мастер, —
Твоей руки
На устах не тает печать
Филигранная, и почетней нет
Белых звезд на моих плечах,
Вифлеемских тех эполет
Удостоена — благодарю.
Что как женщине — в кружевах —
Ты сковал их. Пока жива —
Сберегу чистейшими, — январю
Обещаю. Кричат — виват! —
Воробьи, чтоб мастеру не грустить.
И я пью из чаши, его резьбой
Изукрашенной. Он говорит: прости,
Я боялся пересластить.
Бог с тобой.

Январь 1983

---------
…Сегодня утро пепельноволосо.
И, обнимая тонкие колени,
Лениво наблюдаю птичью россыпь
Во влажном небе…
        Бремя обновлений
Сегодня невесомо: ни печалей,
Ни берега в бездонной передышке.
И ремешки отброшенных сандалий
Впечатаны в скрещенные лодыжки.
И безмятежный взор влекут осколки
Витых ракушек, сохнущие сети,
Песчинки да сосновые иголки,
Да звон и легкость бытия на свете.

Апрель 1983
------------

Я сижу на полу, прислонясь к батарее, —
Южанка, мерзлячка!
От решетки под лампочкой тянутся длинные тени.
Очень холодно.
Хочется сжаться в комок по-цыплячьи.
Молча слушаю ночь,
Подбородок уткнувши в колени.
Тихий гул по трубе,
Может пустят горячую воду!
Но сомнительно.
Климат ШИЗО. Мезозойская эра.
Кто скорей отогреет — Державина твердая ода,
Марциала опальный привет,
Или бронза Гомера?
Мышка Машка стащила сухарь
И грызет за парашей,
Двухдюймовый грабитель,
Невиннейший жулик на свете.
За окном суета,
И врывается в камеру нашу —
Только что со свободы —
Декабрьский разбойничий ветер.
Гордость Хельсинкской группы не спит —
По дыханию слышу.
В пермском лагере тоже не спит
Нарушитель режима.
Где-то в Киеве крутит приемник
Другой одержимый…
И встает Орион,
И проходит от крыши до крыши.
И печальная повесть России
(А может, нам снится?)
Мышку Машку, и нас, и приемник,
И свет негасимый —
Умещает на чистой, еще непочатой странице,
Открывая на завтрашний день
Эту долгую зиму.

16. 12. 83
-----------

Нарядили в тяжелое платье.
И прекрасной дамой назвали.
И писали с нее Божью Матерь,
И клинки на турнирах ломали.
И венцы ей сплетали из лилий,
И потом объявили святой.
И отпели и похоронили —
А она и не знала, за что.

Апрель 1984
---------

Завтра будет прилив,
Сгонит отару вод
Северный ветер,
Сдвинутся корабли.
Небо вкось поплывет.
Что случится на свете?
Выгнется линзой свод,
Хрупкий взметнут балет
Птицы-чаинки.
Выступит мед из сот,
И покачнутся в земле
Чьи-то личинки.
Дети чужих зверей
Стиснут в мехах сердца —
Шорох по норам…
Ветер, то ли свирель —
Не угадать лица —
Будет, и скоро.
Знают сверчки небес,
Рации всех судов
Пеленг сосновый.
Нордом сменится Вест.
Смоется след водой.
Ступишь ли снова?

5. 8. 1984

---------
Если выйти из вечера прямо в траву,
По асфальтовым трещинам — в сумрак растений,
То исполнится завтра же — и наяву
Небывалое лето счастливых знамений.
Все приметы — к дождю,
Все дожди — на хлеба,
И у всех почтальонов — хорошие вести.
Всем кузнечикам — петь,
А творцам — погибать
От любви к сотворенным — красивым, как песни.
И тогда, и тогда —
Опадет пелена,
И восторженным зреньем — иначе, чем прежде, —
Недошедшие письма прочтем,
И сполна
Недоживших друзей оправдаем надежды.
И подымем из пепла
Наш радостный дом,
Чтобы встал вдохновенно и неколебимо.
Как мы счастливы будем — когда-то потом!
Как нам нужно дожить!
Ну не нам — так любимым.

3. 10. 1984
-------------

Кого уж тут спасать проплаканным теплом,
Когда звезда — полынь,
Когда вода — стекло,
И час печали мой, исполненный очей, —
Уже со мной, в ногах, как пёс ничей, —
И пальцы в шерсть.
И я не прогоню.
Не доползти к издохшему огню!
Не воротить бегущие круги,
Не целовать пергаментной руки,
Которой небо свёрнуто в рулон,
Чтобы уже ни оком, ни крылом —
Ни-ни!
Но мы
Ещё, мой бедный пёс,
Всего один — последнейший — допрос
Продержимся!
Дыханье сбережём
И полыхнём последним мятежом —
Непредусмотренным!
За гранью топора!
Ну что ж.
Пошли, зверюга.
Нам пора.
--------
Эх, раз, ещё раз —
Брось бумаги в унитаз!
Раз-два, раз-два —
Не качай свои права!
Раз-два-три —
Ни о чём не говори!
Раз-два-три-четыре —
Чтоб не взяли на квартире!
Раз-два-три-четыре-пять —
Дальше страшно продолжать...
----
Мой единственный равный,
Нездешнего века и дня,
Мой, сумевший заворожить меня,
Не желающий ведать о конце и трубе,
Каково тебе?
Каково тебе средь моих заломленных рук,
Не приявший крещенье слабых,
Не брат, не друг —
Мой владеющий мною, как синева — стрелой,
Сумасшедший мой!
Что смотреть на небо — оттуда идёт зима.
Что бояться жизни,
глотнув февральской воды?
За углом караулит город —
Кому водить?
Ну так что же. Ладно.
Будем сходить с ума.
---------
По хлебам России бродил довоенный ветер,
А смешной гимназист,
влюблённый во всё на свете,
Изводивший свечи над картами Магеллана,
Подрастал тем временем. Всё по плану
Шло, не так ли, Господи?
Под холодным небом
Бредил всеми землями, путая быль и небыль.
— Апельсинные рощи Сорренто, —
шептал и слушал,
Как чужие слова застилают печалью душу.
— Варвары спустились в долину, —
Он твердил по латыни,
И рвалось, как из плена,
сердце к этой долине.
А когда уездный город Изюм занесло снегами,
Он читал, как рабыни, давя виноград ногами,
Танцевали над чаном
под хохот медных браслетов,
И от этого сохло горло,
как прошлым летом.
Со стены улыбался прадед в литых лосинах,
Бесконечно юный,
но потускневший сильно.
Застеклённый декабрь стоял,
как часы в столовой,
И смотрел,
и ждал,
не говоря ни слова.
А потом весна-замарашка в мокрых чулках —
Тормошила, смеясь, и впадинку у виска
Целовала — и мальчик немел от её насмешек.
Все уроки — кубарем! Все законы — смешаны!
Он сбегал посмотреть ледоход,
и ветер апреля
Выдувал облака соломинкой. Марк Аврелий
Ждал с античным терпеньем,
открыт на той же странице.
Продавали мочёные яблоки. Стыли птицы
В синеглазой бездне, выше колоколов!
И для этой печали уже не хватало слов.
И рука отчизны касалась его волос...
Он как раз дорос до присяги,
когда началось.
Он погиб, как мечтал, в бою,
защищая знамя.
Нам бы знать — за что нас так, Боже?
А мы не знаем.
------------
Их пророки обратятся в ветер,
В пепел обратятся их поэты,
Им не будет ни дневного света,
Ни воды, и не наступит лето.
О, конечно, это справедливо:
Как земля их носит, окаянных!
Грянут в толпы огненные ливни,
Города обуглятся краями...
Что поделать — сами виноваты!
Но сложу я договор с судьбою,
Чтобы быть мне здесь
И в день расплаты
Хоть кого-то заслонить собою.
--------------
Переменился ветер,
А новый самодержавен.
Небо встало осадой
И пригороды берёт.
За северною стеною
Раскатом кони заржали,
Но первый поток прорвался
Сквозь брешь восточных ворот.
И сразу в дымном провале
Исчезли остатки башен,
Смело надвратную церковь,
Кресты и колокола.
Мой город сопротивлялся.
Он был прекрасен и страшен.
Он таял в ревущем небе,
Затопленный им дотла.
А позже, когда над нами
Сомкнулись тучи и воды, —
Никто не знал их победы
И не воспел зари.
И нет им с тех пор покоя:
Всё лепят, лепят кого-то —
То руку, то край одежды,
Бессильные повторить.
--------
Я заведу большой сундук
И всё сложу туда:
Картинку с грешником в аду
И сонного кота.
И карты стран, которых нет,
И шляпу-котелок,
Ещё старинный пистолет,
Рогатку и свисток.
И с этим самым сундуком
Я завтра двину в путь,
И — где верхом, а где пешком
Дойду куда-нибудь.
Пусть будет край, куда приду,
На сгибе карты стёрт!
Картинкой с грешником в аду
Мы разведём костёр.
Кот распугает всех зверей,
Что смотрят из кустов,
Но сахар делает добрей
Бесхвостых и с хвостом.
Мы чай заварим в котелке,
А с ним упавший лист.
Все, кто вблизи и вдалеке,
Сойдутся к нам на свист.
Мы будем песни распевать,
Болтать о сём, о том,
И не загонит нас в кровать
Никто-никто-никто!
И звёзды ярче леденцов
Взойдут над головой...
А чтоб не портить всё концом,
Я не вернусь домой!
1984 ЖХ-385/2 ПКТ, Мордовия
Наш свод достаточно прочен —
Как холод стеклянной колбы.
Наш мир достаточно вечен —
Мы раньше погибнем оба.
Но всё же мы пишем письма
Пустынными ноябрями.
Ты разве не знал, Создатель —
Гомункулюсы упрямы!
И будут плодить упрямых,
Стыдящихся горбить плечи,
Умеющих с Божьим взглядом
Скрестить глаза человечьи!
Так разве странно, Создатель,
Что в ходе эксперимента
Не хватит на всех смиренья,
Отпущенного для смертных?
Мы будем друг к другу — рваться!
(Ох, береги приборы!)
На все Твои лабиринты —
Выдумывая порох!
На смертную нашу муку —
Слагая слова победы,
На боль — закусив улыбку,
Без стона — в Кого бы это?
Не Твой ли закон, что глина
Лишь крепче после обжига?
Что если едины двое —
Трубою нерасторжимы!
В мерцающую колбу
Вглядись и махни рукою:
Ну что Тебе — в целом стаде,
Ведь снова отбились — двое!
...Пора выключать рубильник.
Так что же Ты медлишь, Отче?
Что можно на нас обрушить
Ещё, кроме вечной ночи?
Какой Ты ещё назначишь
Своим гордецам — завет?
...Стоим, запрокинув лица
В невыключенный свет.
1985 ЖХ-385/3-4, Мордовия
Ну не то чтобы страшно,
А всё же не по себе.
И обидно: вдруг сына родить уже не успею.
Потому что сердце сдаёт, и руки слабеют —
Я держусь,
Но они, проклятые, всё слабей!
Я могла бы детские книжки писать,
И я лошадей любила,
И любила сидеть на загривке своей скалы,
И умела, в море входя, рассчитывать силы,
А когда рассчитывать не на что —
Всё же как-то доплыть.
Я ещё летала во сне, и мороз по коже
Проходил от мысли, что скоро и мне пора.
Но уже прозвучало: «Если не я, то кто же?»
Так давно прозвучало —
Мне было не выбирать!
Потому что стыдно весь век за чаями спорить,
Потому что погибли лучшие всей земли!
Помолитесь, отец Александр, за ушедших в море,
И ещё за землю,
С которой они ушли.
1985 ЖХ-385/6 ШИЗО, Мордовия
Если волосы чешешь — забытая прядь
Означает дорогу.
Так поехали с Богом — чего нам терять —
От острога к острогу.
Нам железная щель повторяет мотив
Из берёз да заборов.
Напишите нам письма, за всё нас простив:
Мы ответим нескоро.
Бьётся щебень о днище, машину трясёт —
Видно, едем по шпалам.
И уже не до местных пейзажных красот —
Вот и щели не стало...
И какими краями теперь мы пылим,
И какими веками?
Все неровности жёсткого шара Земли
Ощущая боками...
Но сойдя, в неизвестно котором году,
Мы вернёмся, быть может.
Напишите нам письма. Пускай не дойдут.
Мы прочтём их попозже,
1985 ЖХ-385/2 ПКТ, Мордовия
Ричарду Роджерсу
Где-то там, далеко-далеко, есть такая страна,
Мне знакомая с детства
по книгам и вытертым картам.
Белый берег из моря встаёт, как из давнего сна.
Как мне страшно проснуться
И снова очнуться на каторге!
Где-то там меня ждали, когда я не чаяла жить,
Там мой друг разделял мои карцеры
в клетке железной,
Там, вестей не имея,
Упрямо не верили лжи
И, годов не считая, упрямо спасали из бездны.
Написать бы — письмо не дойдёт,
Телефон онемел со вчера,
Прилететь бы — но держат за плечи
незримые сети!
Не ломайте железную клетку, мой друг,
Не настала пора.
Но пускай она будет последнею клеткой на свете!
1986 Киев

МАРСИАНСКИЙ ТРИПТИХ

1
Самолётик летит,
Басом песенку поёт.
Два пилота в нём сидят —
Один с усами, другой без.
Нам усов не разглядеть,
Потому что высоко.
Самолётик не видать,
Потому что темнота.
Только видно огоньки:
Они сверху, мы внизу.
...Если с Марса поглядеть —
Будет всё наоборот.
2
Вот котёнок идёт —
Весь из лапок и хвоста.
Вот старушка прошла —
Из авосек и платков.
Вот трамвайчик бежит —
Из жестянок да звонков.
А вот мы, дураки —
Из вопросов и стихов.
...Если с Марса посмотреть —
То останутся стихи.
3
Вот мы едем в метро,
Отражаемся в стекле:
Две косички, седина,
Чья-то шляпка набекрень,
Чьи-то серые усы
И усталые глаза,
Чьи-то тёмные очки
И с перчаткою рука.
Все мы сами по себе,
Все стоим плечо к плечу.
...Если с Марса поглядеть —
Будет видно лишь траву.
1987 Лондон
Аx, как наша планета мучительно невелика:
Все ребячьи качели похожи одни на другие,
И всё те же гуляют по душам четыре стихии,
И всё так же внимательно смотрят на нас облака.
Мы въезжаем в весну, и сужаются рельсы на юг,
Но на север направлены птичьи тревожные стаи.
Мы апреля не ждём,
Но сердцами в него прорастаем
Так счастливо и трудно, как будто во славу Твою.
1987 Вашингтон
Подошед, сентябрь перевесил звёзды пониже —
И в шторма до них рыбы доплескивают плавниками.
Огрубевшие волны ночами шлифуют камень,
И дома берегов затаились, и молча слышат.
Лепесток пространства свернулся и лёг заливом,
Горы встали, как псы, и тихо щетинят шкуры.
Человек сидит и чертит в песке фигуры.
В пару тысяч лет он откроет, как быть счастливым.
1987 Рива Тригозо


Tags: бессвязные выкрики, хрестоматия
Subscribe

  • на полях

    А вот еще кстати, почему какие-то истории могут " не заходить" - если рассматривать историю (книгу/фильм/игру и пр.) как историю о том, как…

  • Нулевая точка

    Каждый человек находится в центре своей жизни и является своим собственным эталоном, по которому он мерит все остальное. Рядом с ним находится самое…

  • (no subject)

    Ужасно, ужасно специфическое чувство возникает, если перечитывать свои старые стихи. С одной стороны, очень резко вспоминаешь обстановку, когда это…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments